23 февраля 2014 г.

23 февраля


Фотографировал гвардии капитан Зайцев. В/ч 89580, г. Каунас Литовской ССР, 1990 год. Мой сетевой привет всем, кто служил со мной. Будьте счастливы, ребята. Я вас помню.

19 февраля 2014 г.

Чёрные снежинки, лиловые волосы (рассказ)

1

Её имя очень взрослое — Антонина, а я зову её коротко: Тоша.

Коротко ей не нравится, а я всё равно зову.

Я и Тоша, мы гитаристы. Мы учимся заочно в училище искусств и ведём в музыкальных школах классы гитары. Тоша совсем молодая заочница, ей едва исполнилось восемнадцать. Я уже отслужил в армии.

В музыкальном мире гитаристы — изгои. Отщепенцы, на которых криво, снисходительно поглядывают снобы-преподаватели: баянисты или аккордеонисты. Аккордеонисты считают, что гитара — это Булат Окуджава или Владимир Высоцкий, а заносчивые баянисты пропускают академические концерты гитаристов.

Быть гитаристом — значит протестовать. Всю жизнь приходится кипеть от насмешек и доказывать, что ты музыкант. Оттого гитаристы — упрямые, гордые, независимые люди и умеют дружить. Обидишь юного, тонкого студента-очника — и познакомишься с пятёркой бородатых мужчин-заочников, с «могучей кучкой».

Ещё гитаристы — романтики и страстно влюбляются. Если в училище появляется гитаристка, то в неё непременно влюбляется гитарист. Исключено, чтобы в неё влюбился баянист или пианист.

На свадьбе влюблённых звучит оркестр гитаристов, и по щекам жениха и невесты пробегает сладкая дрожь.

Влюблённые с первой своей минуты знают о свадьбе.

И я знаю, и Тоша знает.

Я молчун, редкий молчун, но Тоша много разговаривает со мной. Она говорит со мною и тогда, когда я играю на гитаре. Я играю средне. Пассажи, с какими я обычно справляюсь шутя, при Тоше выходят у меня сучковато. Вот пятикурсник Щеглов — тот и в полном концертном зале так ровненько строчит «Альгамбру» Тарреги, точно шьёт на электрической машинке. Но Тоша хочет слушать меня, а не Щеглова. Тоша выучила время, когда я играю в классе. Она заглядывает в приоткрытую дверь, проскальзывает в класс. Придерживая рукою длинную чёрную юбку, садится на стул напротив меня. Слушая гитару, Тоша непроизвольно поднимает над юбкой руки, двигает ими, как бы физически передавая позиции и приемы. «Как ты это делаешь?» — Она тянется к моей гитаре. Наши пальцы встречаются, я удерживаю покачнувшуюся гитару под мышкой. У Тоши необыкновенные серые глаза. Эти глаза могут звать. Я сжимаю Тошину маленькую руку и перебираю её пальцы. Какие они холодные! Батареи в училище почти не греют, музыкантам трудно играть холодными пальцами. Тошины пальцы белые, нежные, с розовыми от лака, округло отшлифованными ногтями. Гитаристу нельзя так округло шлифовать ногти, но гитаристка думает и о маникюре.

Я держу, грею Тошину руку и думаю, что Тоша могла влюбиться в кого-нибудь другого. Даже могла влюбиться не в гитариста. Могло сложиться ужасно: Тоша училась бы по классу баяна, и её педагогом был бы, например, баянист-виртуоз Андрей Петрович Сап, отрицающий гитару и презирающий гитаристов. Тогда Тоша научилась бы у Сапа презирать гитаристов. Она презирала бы и меня.

Тоша встаёт со стула, ей нужно идти, а может быть, нам нужно идти. Я запираю класс. На улице Тоша подаёт мне руку, я несмело её принимаю. Рука слабая, лёгкая, я набираюсь уверенности и шагаю с Тошей гордо, как полагается гитаристу.

Мы идём по городу. Осень, кончается сентябрь. На берёзах трепещут жёлтыми флажками листья. Чернеют крыши кирпичных пятиэтажек. От частых дождей белые кирпичи обрели стальной оттенок. Воздух сырой, седой, кажется, что небо село на город. Бетонная громада кинотеатра «Юбилейный» отсырела, выглядит рыхлой, ненадежной, билеты в кино покупать не хочется. На остановках курят озябшие люди. Прохожие огибают лужи. На тёмной воде белеет рябь, и, если встать у большой продолговатой лужи, то можно вообразить, что стоишь на острове или плывёшь по реке на лодке. Я скуп на слова, но про реку и лодку Тоше рассказываю. Она смеётся. Для неё я фантазёр, ребёнок из детской книжки писателя Носова. С восхищением я гляжу на неё: восемнадцать ли ей? Мне радостно. Морось в свежем воздухе, стремительно плывущие в небе тучи, отсыревший кинотеатр, жёлтые в крапинку листья, потемневшие тополя, красные стволы облетелых яблонь, чёрные крыши домов, отливающие чернотой окна, жёлтое пальто Тоши, чёрные её полусапожки, жёлтая ворсистая кепка с длинным козырьком, девичьи покрасневшие щёки, белые холодные пальцы, которые я могу греть, — это радостная картина, это живопись.

Прохожие взглядывают, оборачиваются на нас с Тошей. Мы как бы зовём их за собой, зовём в счастье.

Поэты превозносят весну. Они ошибаются: люди влюбляются и зимой, и осенью. Осенью приходит особенная, зябкая любовь. Нужно много тепла, чтобы сохранить осеннюю любовь. Вообще-то нельзя понять, почему мы влюбились осенью. Никто не может с уверенностью, заранее сказать, когда и в кого влюбится. На Земле должны быть тайны, в преддверии их человек как бы дремлет.

— Тоша, — шепчу я радостно, — Тоша! Мы словно спали. Крепко спали. И проснулись. Я и не помню, что было прежде. А ты помнишь?

— Нет, — отвечает она, — нет!

У влюблённых нет прошлого, у них одно настоящее.

18 февраля 2014 г.

Фиалка


Фото Олега Чувакина, 4 июня 2013 года.

Триллер в двух частях и с хэппи-эндом (фельетон, окончание)

Часть II

Тётя Саня с сумкой не появилась. Сосед Петруша, выползший с лопатой из своего домика аккурат тогда, когда я разделывался с последним сугробом, сказал, что почтальонша подхватила грипп, а подхватила потому, что не пьёт водку. О законах, отпустивших цены на электроэнергию в свободный полёт во имя торжества электрической олигархии, Петруша ничего не слышал, хотя клялся, что вчера полночи смотрел телевизор, и Олимпиада в Сочи трижды прерывалась выпусками новостей.

  
«Ну, такие новости по государственным каналам могут и не передать», — подумал я. «Нет, обязательно передадут», — возразил мой мозг.

Дома я включил компьютер и ввёл в «Яндексе» поисковый запрос о законе №25-ФЗ. Я и название из своего сна помнил: «О введении на территории Российской Федерации социальных норм на расход электроэнергии». Я поискал и в «Google». И даже в «DuckDuckGo». Ни одного точного совпадения! Не существовало такого закона!

— Уймись. Тебе просто приснился кошмарный сон, — сказал мозг. — Я-то знаю. Я же мозг.

— У каждого кошмара есть источник, — ответил я.

Сегодня закона нет, но завтра будет. Не завтра, так послезавтра. Не зимой, так летом. Не летом, так осенью. Не осенью, так в следующем году. В наших правительственных реформаторах и их советниках можно не сомневаться. Слов на ветер эти люди не бросают. Но кое-что я могу сделать. Нет, я не про вилы и революционный поход на Москву. Я про то, что дровяник у меня большой и туда войдёт ещё кубов девять-десять дров.

Я набираю на сотовом телефоне номер Ван Ваныча.

Ван Ваныч — это краснолицый мужичок, возящий дрова на старом ЗИЛе-130 с заедающим кузовом. Из кабины своего грузовика он не спрыгивает, а вываливается, на секунду повисая на дверце. Этот человек обыкновенно пьян, энергичен, весел и всегда спрашивает закурить, не помня, что я не курю. Каждый раз он рассказывает один и тот же анекдот про русского, еврея и американца, где русский неправдоподобно оказывается самым хитрым. Звонить нашему Ван Ванычу надо с утра, когда его посещают мысли о деньгах и опохмелке.

Триллер в двух частях и с хэппи-эндом (фельетон)

Часть I

Ранним субботним утром 8 февраля я надел бушлат, натянул на стриженую свою головёнку шерстяную шапочку, взял в сарае лопату с широким скребком и вышел на крыльцо. Две нижние ступеньки скрывал снег. «Ух!» — сказал я, плюнул, снова сказал «ух» и погрузил лопату в сугроб.

  
Откидывая снег налево и направо, пуская на морозце пар и осознавая в полной мере, что человека создал труд, я расчистил путь до ворот. Наваливаясь на дощатую створку плечом, раз за разом, сантиметр за сантиметром, я приоткрыл ворота и протиснулся наружу, стараясь не порвать бушлат. Передо мною, до самой дороги посреди улицы, где часов в шесть утра проехал грейдер, наворотив по придорожьям комковатого снега, лиловел слой снежной целины — такой гладкий и столь картинно ухоженный ветерком, что вгрызаться в него скребком лопаты казалось кощунством, преступлением против искусства. С фотоаппаратом надо было выходить за ворота, а не с лопатой. Провалившись в снег по колено, я замер у палисадника.

Расчистившееся после ночных туч чёрно-синее небо усыпали белые звёзды. Прямо у меня над головой висела половинка луны. Её тихий свет смешивался с розоватым светом, падавшим с фонаря на противоположной стороне улицы. Окна домов кругом были темны: после традиционного вечерне-пятничного «веселие пити» утомившаяся деревня рано не подымается. Лёгкий ветерок пощипывал кожу на щеках. В такое зимнее утро жизнь кажется человеку прекрасной. И представляется ему, этому самому человеку, что ничто не может её испортить. Отравить политическим ядом, превратить в сгусток отчаянья, в тоску по революции, в смертную песнь маргинала. Когда столько звёзд над головой, когда бицепсы и трицепсы полны энергии, когда вдыхаешь деревенский воздух, а не городской смог, кажется, что никаких печалей и вовсе не существует, да и никогда не существовало.